— Готово твое кольцо, Юрай. Носи на здоровье и используй во славу! — Голос Танненхильд был зычным и громким. Она по-прежнему сохраняла облик валькирии; стало быть, какое-то дело не было еще доведено до конца.
— Тебе же, Владисвет, даже и не знаю, что и подарить. Дать я тебе уже дала, если помнишь, и притом не единожды. Всё дала, что можно было, и сполна. Разве что…
Крылатая дева чуть помедлила.
— Один раз, запомни, один-единственный раз, если будет у тебя крайняя нужда в моей помощи — приду я на твой зов и помогу. А призовешь ты меня, назвав моим полным именем. И попробуй только ошибиться хоть в единой букве!
Хохот валькирии был подобен грому.
— На сем прощайте, воины. Предначертанное свершилось, обещанное исполнилось, и ваш путь ждёт вас. А мне — недосуг!
Хлопок, вспышка — и вот уже только темная пушистая лисица метнулась вдаль, к выходу из терема. «По воле зверя, по слову леса, по зову крови — сникни, девичья краса, воплотись лиса!»
21. Интерлюдия первая
В Круге Земель — ночь большого полнолуния. Сегодня, раз в пять лет, серебристое ночное светило сияет особенно ярко, представляясь взгляду разбухшим и налитым, словно яблоко или свежеотчеканенная серебряная монета. Солнце уже давно скрылось за горизонтом, а остальные планеты — красноватый Маарт, отливающая морской волной Аффра и тускло-серый Саттар — стыдливо померкли, робко стушевавшись на фоне блистательной Луны. Сегодня — ночь ее могущества, ее власти.
Вся лесная живность, от мышей и лягушек до последнего матёрого волчищи, притихла и предпочитает не выползать из своих нор. Одни лишь совы вальяжно и неспешно пролетают над затаившимися чащобами, да надрывно пищат снующие туда-сюда нетопыри. Цветов на лугах по осенней поре, уже не сыщешь, а многие деревья посбрасывали листву. Но и та рыжеватая зелень, которая еще оставалась на ветвях, сейчас тоже торопливо опадает на холодную землю — и в нее поглубже, по самые шляпки зарываются поздние грибы: малохольники, чернушки, рыжики… Одни только мухоморы горделиво расправляют в ночи свои широкие пятнистые зонты, половчее подставляя их под яркий лунный свет.
Крестьяне в эту ночь предпочитают набухаться до одурения брагой или самогоном — с тем, чтобы завалиться потом на боковую и спать непробудным сном хотя бы до восхода солнца, а по-хорошему — так и до полудня. Холопские дети нынче тоже неспокойны, и мамки чаще всего берут их к себе в постель, чтобы обнять и успокоить, а самым малым — так и просто сунуть титьку в рот. И те измученно засыпают, так и не выпустив материнской груди.
Зато для знати, особенно для самой буйной и порочной части ее — это ночь балов и карнавалов, обильных возлияний и разнузданных оргий. Одна за другой хлопают в потолок пробки из бутылок игристого в бальных залах дворцов Эскуадора и Хеертона, неутомимо плещет красное вино в роскошных тавернах Эгедвереша, пенится через край тёмное пиво в игорных домах Пятикамска, где степенно шлепают картами бородатые великоросские купчины. А в прославленных банях Джерба и Аль-Баххара вовсю пыхтят кальяны, и шахварские эмиры по очереди с наслаждением вдыхают терпкий, с яблоневым или вишневым привкусом, дымок. И конечно же, по всему кругу земель слышится скрип кожи — это распухают кошельки шлюх и продажных девок, заработок которых за сегодняшнюю ночь в пять, а то и во все двадцать пять раз превзойдет ночь обычную.
Нежить сегодня тоже неспокойна и взбудоражена, хотя и не особенно кровожадна — ей просто не на кого охотиться. Но уж попраздновать — так в самый раз. Вурдалаки и упыри неспешным шагом обходят свои вотчинные кладбища, любуясь убранством могил, резьбой оградок и великолепием гробов, а заодно и проверяя сохранность покойников — не позарился ли на них кто-нибудь из вороватых соседей?! Русалки и водяные водят хороводы в озерных глубинах, раскручивая крутые водовороты, а еще плетут венки из живой рыбы и соревнуются между собой — кто выдует самый большой пузырь. Вот кикиморы, те шалят и резвятся у себя на болотах словно дети — те дети, которыми они так и не стали: лепят дворцы и кукол из грязи, наряжая их в одежды из тины, а еще швыряются в трясину камнями, норовя произвести всплеск посильнее или фонтан грязных брызг повыше. Зато ведьмы — уж эти веселятся не по-детски, предаваясь свальному греху на облюбованных заранее пригорках. Шаловливо подставляют свои задницы для поцелуев приглашенным вампирам из лесных, пронзительно визжат от плотских удовольствиев и выписывают в небе фигуры высшего пилотажа на помеле… Потому что — большое полнолуние!
* * *
Его преосвященство монсиньор Вантезе, первосвященник Великого первохрама Тинктарова, что в Вильдоре, неторопливо снимает у себя в келье парадную черную мантию с капюшоном, специально предназначенную для торжественных церемоний. Он устал и вымотан, но пребывает в приподнятом состоянии духа. Дневная служба, продолжавшаяся более трех часов, потребовала от него огромных усилий, но зато прошла она с блеском. Многие тысячи энграмцев заполнили площадь перед храмом, и пожертвований удалось собрать даже больше, чем рассчитывал иерарх. А после этого состоялась еще и вторая служба, вечерняя — герметическая, сокровенное таинство для посвященных. И хотя физических сил она требовала меньше, но напряжения духа, истовости и глубины растворения в эманации божества — гораздо больше. Впрочем, ему-то было не привыкать к испытаниям во время обряда Великого Служения Тинктарова, зато другие…
Монсиньор переводит взгляд на Береха. Щуплый светловолосый мальчишка весь в испарине — еще бы: ему, первому певчему храмовой капеллы, сегодня тоже пришлось нелегко. Именно поэтому после завершения вечернего обряда первосвященник приветливо махнул своему лучшему дисканту, подзывая и приглашая к себе.
— Что, изрядно натрудилось сегодня наше Серебряное Горлышко? — ласково спрашивает монсиньор, поглаживая отрока по льняным волосам. — Ну ничего, сейчас мы его подлечим. Запоешь как новенький.
О том, что последует дальше, оба прекрасно знают с самого начала — и ожидают с нетерпением. Отец Вантезе уже снял мантию и приспустил исподнее, так что Берех становится перед Верховным Жрецом на колени и радостно приникает ртом к его мужскому орудию. Некоторое время монсиньор и отрок движутся навстречу друг другу и обратно в полном безмолвии: тишину нарушают только два учащенных дыхания. Наконец, молчание взрывается мощным возгласом священнослужителя: «Славься в веках Тинктар, и да пребудет с нами даруемое Тобой вечное обновление!» Певчий глотает извергаемое в него семя, смакуя этот липкий вкус и чувствуя, как божественная мягкость успокаивает и исцеляет его перетруженные голосовые связки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
